Пленение Давида Гурамишвили лезгинами

318

Очевидцу дней печальных
Тяжко длить повествованье!
Нелегко даются людям
Эти горькие признанья.
Все мы грешники. Во мраке
Нет нам вешнего сиянья.
Растеряв, мы снова ищем
Нашей жизни достоянье.

319

Наше зло перетянуло
На весах добра и зла.
Бог воздал нам, недостойным.
За греховные дела.
Потому и дань неверным
Разорительной была
И исчез последний хлебец
Вместе с солью со стола.

320

Колесо судьбы обратно
Стало с этих дней вращаться,
Зацепило карталинцев,
Кахов вынудило сдаться.
Петухов шакалы съели -
Курам некуда деваться:
Только ястребы напали,
Стали в ужасе метаться.

321

И руинами покрылась
Благодатная страна.
Всех в неволю уводили.
Кто не спасся дотемна.
Стали бабами мужчины,
Устрашила их война.
И никто не мог лелеять
Картли в эти времена.

322

Константин не спасся тоже.
Он отрекся без возврата
Для турецкой волчьей шкуры
От персидского халата.
Хоть и сдался добровольно
Он на милость супостата,
Но покончил дни на плахе
От руки чужого ката.

323

И причина этих бедствий -
Только наш раздор один!
Турок стал владыкой Картли,
Кахов вытеснил лезгин.
Кровь родная затопила
Дно ущелий и долин,
Всюду смрад стоял от трупов
Обезглавленных грузин.

324

Был и я когда-то князем,
Жил в селе Горис - Убани.
Там в шелках мои невестки
Щеголяли на гуляньи.
Но судьбою был заброшен
Я на север от Кубани.
Горе мне! О, кто б со мною
Разделил мои стенанья!

325

Расскажу я, как лезгины
Ловко мною овладели.
Разоренный край покинув,
В Ксанском скрылся я ущелье.
В Ламискана жил мой родич,
У него я был при деле:
Наблюдал я за жнецами,
Ибо жатвы дни приспели.

326

Раз, велев быка зарезать
Нашим людям на обед,
Я и два моих подручных
Вышли на поле чуть свет.
Нас заметили лезгины
И пошли за мной вослед:
Было видно им с Иртозы,
Что жнецов на поле нет.

327

Рядом тек ручей прохладный
Лес вокруг стоял стеною.
Человек пятнадцать пеших
Там охотилось за мною.
Прислонил я саблю к дубу
И ружье, что взял с собою.
И пошел, себе на горе,
Освежить лицо водою.

328

Тут меня они схватили,
Руки-ноги мне связали,
По тропинкам, по трущобам
За сто гор меня угнали.
Проливал я слез потоки,
Изнывал я от печали.
Ел, давясь, баранье сало,
Пил отвар из-под хинкали.

328

Не о том я убивался,
Что бараний ел курдюк, -
Лишь была бы сытной пища
И ие кончилась бы вдруг! -
Тяжко было, что лезгины
Не снимали путы с рук.
Горе мне! Зачем не умер
Я от горьких этих мук!

330

С той поры меня держали
Как прислужника простого:
Не давали ни одежды,
Ни питания, ни крова.
Все продать меня хотели,
Их холопа дарового.
Я бежал, меня поймали,
За побег побили снова.

331

Как я был в плену лезгинском
Бесконечно одинок!
Безоружному, больному,
Мне помочь никто не мог.
И вознес мольбу я к богу,
И меня услышал бог:
Снова я бежал из плена,
Подходящий выбрав срок.